Dr. Alex Vereshchagin (alex_vergin) wrote,
Dr. Alex Vereshchagin
alex_vergin

Category:

Революция и роль суда

Сегодня один из лучших у нас знатоков судебной системы задала мне при личной встрече вопрос: «Почему вы считаете александровскую судебную реформу такой успешной, ведь она не уберегла страну от революции?». Я отвечал в том смысле, что это не было задачей нового суда – предотвращать революцию и что фатальные промахи если и были допущены, то в других сферах, не имевших отношения к суду.

Но это сказать, конечно же, мало. Вопрос-то в сущности довольно обычный, часто задаваемый (в его основе лежит житейская логика, примерно такая: ну, раз уж что-то погибло, значит оно страдало неизлечимыми болезнями и в конечном счете заслуживало гибели). Мне эта логика всегда казалась подозрительной. Я слабо разбираюсь в автомобилях, но во всяком случае не решился бы утверждать, что, если Айртон Сенна насмерть разбился в Имоле, то это значит, что автогонщик он был неважный, а его болид (Williams с мотором Рено) был неудачен. Есть основания полагать, что гонщик он был великий, а его болид был превосходен. Но случилось то, что случилось. Нужно все-таки признавать права случая, непредвиденного стечения обстоятельств. Это и в частной жизни так, и в жизни целых народов.

Что касается именно народов, то в конечном счете они сами должны отвечать за то, что им взбрело в голову. Если убивать себе подобных и экспроприировать чужую собственность им в каком-то момент показалось хорошей идеей, то кто же в этом виноват? Неужели именно правительство и тем более суд? В чем действительные истоки подобного помрачения? Сколько помню, Мизес (кажется, в «Теории и истории») задавался этим вопросом – почему одни идеи, подчас деструктивные, берут верх над другими, более разумными и положительнымии отвечал, грубо говоря, так: а хрен знает почему. В своем анализе подобных вещей мы в конечном счете всегда упираемся в некую точку, дальше которой идти не можем, а можем только констатировать: в такой-то момент в таком-то обществе взяли верх такие-то идеи, а не другие. И всё.

Несколько лет тому назад я написал короткий очерк, где попытался очень сжато, in a nutshell, объяснить, что же тогда произошло. И закончил его словами одного из любимых своих авторов:

«Конституционная монархия требует самоограничения не только властей, но и граждан. Она не дает простора необузданным честолюбиям. Поэтому она не приходится народу, который предпочитает анархическое своеволие разумному порядку. Если она при таких условиях падает, то это происходит оттого, что народ, не умеющий поддержать умеренное правление, его не стоит».

Так что давайте вернем народу (не только русскому, но и другим народам империи) его, народа, ответственность. Не будем думать, что во всем виновата власть (что бы это слово ни означало) и уж тем более созданные ею судебные институты. Как писал в 1918 г. В.Н.Муравьев, - яркий публицист, сын знаменитого министра юстиции Муравьева, - «старая русская власть была гораздо ближе к народу, чем интеллигенция. Она не только механически опиралась на народ. Она была со всем, что ее окружало и ею питалось, частью русского образованного общества, сохранившей связь со своей историей. При всех ошибках старой власти надо признать, что она до последнего дня оставалась на своем посту и сделала возможное, со своей точки зрения, чтобы спасти остатки завещанного ей прошлым духовного наследия. На ней сказалась, однако, общая трагедия русской действительности. Власть не в силах была заменить для народа образованные его слои. Власть не может восполнить отсутствие общественного мнения». (В.Н. Муравьев. «Рев племени» // В сб. «Из глубины»).

Не полагают ли некоторые, будто народу остро не хватало судов, что он жаждал нового и «еще более лучшего» суда? Как бы не так: напротив, суд казался ему чем-то излишним. Напомню, что первой жертвой Февраля был С.-Петербургский окружный суд – первый из судов, созданных реформой 1864 г., его единственного лично открыл Александр II. Именно его бросилась громить и жечь обезумившая от счастья вседозволенности толпа (потом на руинах его был выстроен «Большой Дом» - оплот настоящего самодержавия, с ежовыми рукавицами имени наркома Ежова, а не того плюшевого, европейского, которое было до 1917 года). Один из самых симпатичных мемуаристов эпохи, сенатор-цивилист С.В.Завадский, вспоминал: «В людскую кашу, куда замешались и просто глазевшие на пожар, пробрался бывший мой секретарь В.Н.Свидерский, тогда помощник юрисконсульта министра финансов. Он вслух стал выражать сожаление, что гибнет лаборатория судебной экспертизы и нотариальный архив. Его, казалось, слушали участливо, но он, увлекшись своею речью, пояснил, для чего нужен этот нотариальный архив. Тогда один пожилой человек мрачного вида, по внешности – рабочий, сердито сплюнул и решительно возразил:

- Эх, чтоб тебя и с архивом твоим! Дома и землю сумеем сами разделить и без твоего архива!

Свидерский понял, что лучше замолчать».

В конце 20 века мысль Муравьева продолжит и разовьет Галковский в одном из ранних и лучших своих опусов:

«Упрекая правительство в том, что оно не подсказало интеллигенции, что она должна быть интеллигенцией, то есть, должна вместо подпиливания телеграфных столбов, например, учить в школах детей, Солженицын превращает многострадальную власть во всесильное божество, способное «творить миры». Увы, политика — искусство возможного. Когда Солженицын пишет, что правительство не удосужилось «СОЗДАТЬ сильные, яркие и убедительные» печатные органы, чтобы «бороться за общественное мнение» (с.432), то не замечает, что совершает логическую ошибку. Правительство, СОЗДАЮЩЕЕ прессу, перестаёт быть правительством, и превращается в литераторов. Здесь логично пойти дальше и упрекнуть саму интеллигенцию в том, что она НЕ СОЗДАЛА правильного народа. Народ можно упрекнуть в том, что он НЕ СОЗДАЛ страну, в которой должен жить, и далее до бесконечности, вплоть до упрёка булыжнику в том, что он булыжник, а не Бог. Богом, творящим материю, у Солженицына является несчастный Столыпин. Он так и пишет: «Основная задача Столыпина была — крестьянская земельная реформа, создание крепкого крестьянского землевладения». (с.435)

Не регуляция, не упорядочение, не расчистка пути, не обеспечение условий, а СОЗДАНИЕ. Но ведь не СОЗДАЛ Столыпин — этот (тут можно полностью согласиться с автором) умный, талантливый государственный деятель — нового русского крестьянина. И не потому, что убила его рука террориста, — КРАХ потерпела сама столыпинская реформа. Русский крестьянин оказался тем, кем он был — русским крестьянином, отставшим от западноевропейского крестьянина на 300–400 лет. И сказал своё могучее: «НЕ ХОЧУ! Не надо никаких реформ». Точно так же русское еврейство сказало: «НЕ ХОТИМ БЫТЬ ЕВРОПЕЙЦАМИ, хотим быть арабами-иудаистами, устраивать верблюжьи скачки и учить в медресе диамат. А на вашу европейскую культуру с её индивидуализмом и римским правом мы ПЛЮЁМ.»

Это было сказано не раз и не два — это был столетний рёв людского моря, в котором беззвучно утонули все столетние же усилия европейской «колониальной администрации». Усилия эти были не менее, а, пожалуй, более упорными, чем усилия прочих европейских государств. Ибо отступать русским «колонизаторам», как в ЮАР, — было некуда. Стояли до конца. И точно также, как только развитие восточноевропейского еврейства и восточноевропейского крестьянства достигло фазы индивидуального сознания, самая дикая, самая азиатская политика советского правительства не помешала ни еврейской эмиграции, ни перестройке, ни демонтажу социалистической экономики. Опять же, потому что политика — это искусство возможного» (конец цитаты).

Думаю, что сказанного вполне достаточно. Sapienti sat. Уж в смысле судов-то точно было сделано всё возможное - и даже, пожалуй, несколько больше.



Здание С.-Петербургского суда изнутри после посещения его добрым, умным, хорошим народом.


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 46 comments